***

…Как же я опаздываю!...
Несмотря на раннюю ноябрьскую пору, морозы в Иштване уже правили первые балы. Небо от края до края было затянуто тёмными тучами, не предвещавшими ничего, кроме снега и дальнейших понижений на термометрах. Предполагалось, что здание оперного театра уже вовсю обогревается системой отопления, но температура в фойе почему-то не сильно отличалась от той, что царила на улице, и собачий холод превращал дыхание людей, в ожидании представления нетерпеливо прогуливающихся здесь, в белый пар.
Однако мужчина, ступивший на территорию фойе и понёсшийся по коридору как на пожар, казалось, совсем не замечал холода. Скорей наоборот, когда этот громадный человек пробегал по ковру холла мимо зрителей, весьма предусмотрительно отпрыгивающих с его пути, они, один за другим, почти физически ощущали идущий от него жар. От его фигуры и в самом деле валил пар.
Разумеется, он приковывал к себе все любопытные взгляды, но ни у кого не возникало желания о чём-то его спросить. Они отшатывались от него, как от неведомого существа из какого-то другого мира. Впрочем, человек и этого, казалось, не замечал. Он бежал вперёд со скоростью неисправного локомотива и с таким напряжённым видом, будто попал на территорию, переполненную вражескими диверсантами. Бежал и неистово ругался сам на себя.
…Быть назначенным на столь почётную должность представителя кардинала Медичи и умудриться совершить такую оплошность в первый же день! Подобное невежество может дорого тебе обойтись, Пётр!...
Глава Инквизиции, одетый в невзрачную форму Тайной Полиции, на бегу то и дело бросал обвиняющие взгляды на часы, что было делом абсолютно бесполезным, ибо равнодушная техника упрямо и сухо выдавала лишь один неутешительный факт: хотя до начала представления оставалось ещё минут двадцать, на встречу с Его Преосвященством инквизитор безнадёжно опоздал.
И как такое вообще стало возможным? Представлять Петра свои интересы в Иштване кардинал Медичи отправил, потому что в Риме его самого удерживало слишком много дел. Сам въезд в город прошёл быстро и без проблем, но в отличие от Понтифика, монаху пришлось добираться до него по земле, а не по воздуху, да к тому же инспекция городской стражи Иштвана, которая являлась основной военной силой города, отняла слишком много драгоценного времени… Вот ведь незадача, если так разбираться, то причин для задержки могло бы оказаться предостаточно. Но, правда в том, что для Главы Святой Инквизиции, который обязан был прибыть в театр раньше или, по крайней мере, одновременно с Папой и его окружением, ни одна из них, ни все они, вместе взятые, не были истинными. Хотя инспекция армии Иштвана прошла без проблем, по возвращении в Рим, Петра, несомненно, ждал строгий выговор от Франческо. Но Бог с ним, с этим выговором. У него не шла из головы настоящая причина опоздания. Она мучила его вот прямо сейчас, и не давала ему покоя…
- ДА ГДЕ ЖЕ Я, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, НАХОЖУСЬ?! ГДЕ ЭТА ЛОЖА ДЛЯ ПОЧЁТНЫХ ГОСТЕЙ?!
Пётр домчался до конца фойе и остановился. Пора было признаваться самому себе, что он окончательно заблудился. Монах прочесал весь театр, но ни одна из дверей отчего-то не вела туда, куда нужно. А теперь инквизитор не имел ни малейшего представления, где он находился вообще и, пробежав первый раз весь холл на одном дыхании, не нашёл ничего лучше, чем пойти в обратную сторону и исследовать всё теперь уже более тщательно. Можно было попытаться выяснить, где эта ложа находится у проходящих мимо людей, но на его лице слишком явно читалась глубоко переживаемая им трагедия, и все «мимо проходящие», взглянув на его свирепое выражение, тут же становились «мимо пробегающими». Какой-то мальчик, посмотрев на инквизитора, сейчас же громко разревелся.
Впрочем, к чести Петра следует сказать, что его вины в этих бесплодных поисках как раз не было. Откуда ему знать, что в ложу для самых важных гостей театра вёл совсем отдельный вход, а не одна из дверей театральных коридоров? Стиснув зубы, с решимостью бесстрашного воина, идущего на амбразуру, монах твёрдо вознамерился продолжить напрасные поиски. И развернулся в обратную сторону.
-Ай!
Прямо за его спиной раздался негромкий вскрик боли. Поворачиваясь, он лоб в лоб столкнулся с девушкой, которая, явно не ожидая от впереди идущего столь внезапного маневра, спокойно топала прямо за ним, погружённая в чтение каких-то бумаг. От столкновения она потеряла равновесие и упала на ковёр, не удержав в руках толстую пачку листов, которая сейчас же разлетелась во все стороны. Пётр тут же выругал себя за неуклюжесть.
- Простите! – неловко извинился он и стал собирать оброненные ею документы. Сама монахиня ещё несколько секунд не могла подняться и тихонько стонала, держась за голову. Помогая ей встать, инквизитор решил, что будет нелишним ещё раз попросить прощения.
- Я искренне извиняюсь за свою невнимательность, сестра! С вами точно всё в порядке? Вы не… ЭСТЕР БЛАНШЕТТ?!
Лицо у него резко поменяло цвет, когда он узнал её, а голос, и без того громкий, внезапно сорвался на рёв, ошарашив девушку.
- А вы… брат Пётр, да?
Несколько обеспокоенная тем повышенным тоном, с каким инквизитор провопил её имя, Эстер отступила на несколько шагов назад, подняла на Петра глаза, полные слёз (следствие болезненного столкновения) и сделала реверанс.
- Давно мы не виделись. Большое вам спасибо за помощь тогда, в Карфагене. Жаль, что у меня не было возможности отблагодарить вас раньше.
- Пожалуйста. Я всегда…
…Стоп! Что я такое говорю?!...
Пётр на слова благодарности начал отвечать автоматически, но тут очень кстати вспомнил, где они оба находятся, сколько сейчас времени и что ему, пресвятые угодники, совсем не до таких разговоров сейчас!
- Что вы здесь делаете, Бланшетт?! Вам тут вообще быть не полагается!
До Эстер, наконец дошло, почему он так удивился, обнаружив её в театре, но объяснять всё с самого начала было слишком долго и трудно, поэтому она просто брякнула с места в карьер:
- Я готовилась к выступлению. Архиепископ д’Аннунцио велел сказать мне несколько слов перед зрителями до начала представления, и дал для этого текст. Вот я и пытаюсь…
- На сцене? Вам? Архиепископ велел? Что за ересь… Вы просто не хотите говорить мне правду…
Пётр засмеялся, глядя на неё. Как ни крути, а он видел перед собой всего лишь тоненькую хрупкую девушку, ещё почти ребёнка. Выпустить её одну на сцену произносить речь перед всеми на столь ответственном мероприятии… Такой человек, как архиепископ никогда бы на это не пошёл. Или… Что-то в её выражении лица заставило его всё же перевести взгляд на кипу собранных им бумаг. И смеяться он перестал. На них на всех была печать д’Аннунцио. Всё ещё не веря, Пётр лихорадочно начал читать один из листов, и, по мере чтения, выражение скептицизма на его лице сменилось крайним изумлением.
- «Сегодня, перед всеми собравшимися здесь, я заявляю…» Но…
«Сегодня, перед всеми собравшимися здесь, я заявляю, что в нашем мире есть абсолютное чистое зло. Хочу сказать вам, что пока это зло не будет истреблено, у нас нет, и не может быть будущего. Мы должны объединиться во имя защиты тех, кого любим, во имя защиты того, что нам дорого и нами ценимо на нашей земле. Без сомнения эта борьба будет жестокой и тяжёлой, но с единой Верой в каждом из наших бьющихся горячих сердец мы обязательно справимся с…»
Удивительно, но монахиня не солгала ему. Это действительно был текст выступления. Причём, в 50 страниц длиной! Правда, обрисованная картина мира здесь была чересчур уж драматизирована, да и высокопарных слов кое-где многовато, но печать не вызывала сомнений в подлинности написанного.
- Хм, даже его подпись в конце… Поверить не могу! Почему он выбрал вас?! – странный поступок Эмануэля своей нелогичностью сильно разозлил инквизитора. Он очень внимательно всмотрелся в её бледное личико, ища хоть какие-то признаки хитрости или притворства.
- Вы что-то имеете против меня, да?! Говорите сейчас же правду, или пожалеете об этом!
- Не понимаю, о чём вы – честно ответила девушка и почесала затылок. По правде говоря, она мучилась с решением архиепископа точно так, как сейчас Пётр, и когда он озвучил её сомнения вслух, ещё больше пришла в замешательство.
- Я и сама не понимаю до конца, почему… Всё это очень странно: сначала герцогиня Милана неожиданно приказала ехать в Иштван, потом архиепископ с речью… На самом деле…
-Ге-герцогиня Милана… то есть, кардинал Сфорца?
…Ах, вот оно что!...
Для Петра одного упоминания о Катерине было достаточно. …Теперь понятно, откуда ветер дует. Так во главе всей неразберихи эта гадюка?!... Мысль о том, что именно она будет сопровождать юного Понтифика в Иштван терзала Главу Инквизиции ещё с начала путешествия. Что, если в отсутствие поблизости кардинала Медичи Катерина попытается манипулировать своим робким братом и уговорит его участвовать в чём-либо сомнительном? Пётр дал себе слово удвоить бдительность и быть готовым ко всему. Рядом с этой женщиной всегда творились весьма и весьма подозрительные дела. Так что поводов для тревоги у него было предостаточно, и один их них стоял сейчас рядом с ним, приняв вид молоденькой монахини.
Тогда, в Карфагене, ему почти удалось прижать Сфорцу к стенке за связь с вампирами, но… Ну, не останавливаться же из-за одной неудачи! На этот раз он не должен её упустить!
Глядя на Эстер, рассеянно смотревшую по сторонам, он сжал кулаки.
…Эта миланская ведьма славно поиграла с нами в Карфагене, водя всех за нос, и благополучно сбежала в последний момент. Доказательства её грязной игры сгорели в пылу боёв с тем вампиром. А что не сгорело, стёрла с лица земли песчаная буря. Но я знаю, что она была в союзе с нелюдьми, и в этот раз не дам ей уйти! Надо выяснить, что затевается вокруг Его Святейшества и открыть миру правду об этой женщине!...
- А, вот и вы, сестра Эстер! А я вас обыскался! Кто это с вами?
Знакомый голос вывел Петра из состояния задумчивости. С монахиней проходивший мимо архиепископ виделся не далее, как минут десять назад, но свирепый вид её собеседника, вероятно, навёл его на мысль, что Эстер надо срочно спасать. Подходя, он повнимательней присмотрелся к высокому сотруднику Тайной Полиции...
- А? Думаю, мы уже встречались раньше… Что здесь понадобилось Инквизиции, брат Пьетро Орсини?
- В-ваше превосходительство!
При упоминании своего мирского имени, монах содрогнулся, будто от удара электрического тока. Увидев приближающегося архиепископа, Пётр изменился в лице и как-то натянуто поприветствовал его:
- Прошло столько времени! Я рад видеть вас снова!
- Да, давно это было. В последний раз мы виделись, когда я оставил пост руководителя Бюро Расследований, не правда ли? Орсини, вы тогда ещё были совсем мальчишкой, а теперь так выросли! Как же быстро и незаметно летит время!
- Сколько бы лет не прошло, я никогда не забуду ваши наставления и поддержку, ваше превосходительство, и всегда буду вам за них благодарен! – Как на духу выпалил Пётр, отвешивая ему глубокий поклон. Вышло не очень. Кланяться Глава Инквизиции не привык.
Пётр Орсини являлся персоной слишком могущественной и влиятельной в человеческой части Мира-После-Армагеддона. В Ватикане были лишь четыре человека, перед которыми Рыцарь Разрушения должен был склонять голову, и Эмануэль д’Аннунцио входил в их число.
- Простите меня за опоздание. Военный смотр отнял больше времени, чем планировалось, и дороги были разбиты…
- Да-да, вы обязательно расскажете мне об этом, но позже. – Бесцеремонно прервав объяснения Петра, архиепископ повернулся к Эстер, которая стояла, поражённая не столько тем фактом, что эти двое знали друг друга, сколько их обращением друг к другу. Сюрпризы и неожиданности для неё сегодня никак не могли исчерпать свой лимит.
- Надеюсь, вы прочитали ваш текст, сестра Эстер? Времени совсем не осталось, вам пора подниматься на сцену, – тоном заботливой наседки проворковал Эмануэль.
- Да, прочитала, – буркнула Эстер, забирая бумаги у инквизитора, который с оскорблённым видом поспешно вернул их ей. – Но, ваше превосходительство, вы уверены, что я должна читать эту речь?
- Не понимаю вас, сестра… - архиепископ с недоверием заглянул в лицо Эстер, заметил, что живой огонёк в её глазах потух и насторожился.
- Вам она разве не понравилась? Или она не соответствует вашим литературным вкусам? – С тревогой спросил он.
- Нет, что вы! Написано чудесно, и все идеи переданы очень хорошо, но…
…Но как же объяснить ему?... Слова давно уже душили её, не находя выхода. Поколебавшись немного, она, наконец, решительно подняла взгляд на архиепископа и отчеканила:
- Зачем с такой горячностью призывать людей к войне? Год назад мы сражались против маркиза Венгерского, это правда. Но это была борьба за выживание, а не за идеалы. Мы не воевали за «безопасность всего человечества» и «во славу Господа», как вы написали и…
- Ясно, достаточно. Я понял, что вы имеете в виду. – Архиепископ спокойно прервал бурное словоизлияние девушки, едва оно началось, и очаровательно улыбнулся ей. Но когда он снова заговорил, его голос стал на пару градусов холоднее.
- Вам не нужно принимать это так близко к сердцу, сестра. Будьте проще. Сегодня люди явились в театр не для того, чтобы услышать правду, и уйти с тяжёлым осадком на душе. Они пришли сюда отдохнуть и посмотреть нечто драматическое и захватывающее. Народ ждёт историю про девушку-героиню, которая сумела одолеть ужасного монстра-вампира. Это сказка с простым и счастливым концом, после которой они выйдут из театра с лёгкими сердцами, отдохнувшие духовно, с новыми силами на завтрашний день. И разве наша с вами задача не состоит в том, чтобы оправдать их ожидания?
- Да, но… - Эстер замотала головой, всё ещё сомневаясь.
- Выслушайте, меня сестра… - настаивал на своём архиепископ и жестом попросил монахиню не перебивать его. Коридор тем временем всё больше наполнялся людьми. Эмануэлю пришлось теперь работать на два фронта, весело отвечая на приветствия с поздравлениями и одновременно, очень серьёзно, понизив голос, убеждать это упрямое юное создание в своей правоте.
- Послушайте, Эстер, вы хорошая девушка. Я прекрасно понимаю, что говорить о кровопролитии и войне вам совсем не хочется. У меня никогда не возникало сомнения, что у вас доброе сердце. Поэтому мои следующие слова вам могут не понравиться, но прошу, подумайте вот о чём. Хотя нам и удалось за год восстановить в Иштване очень многое, город всё ещё переживает нелёгкие времена. Жизнь ваших соотечественников полна трудностей. Представьте, насколько важно для них сейчас иметь в такое время свою героиню. – Архиепископ положил свою белую руку на плечо девушки и заглянул ей прямо в глаза. – Эстер Бланшетт, вы должны стать святой. Во имя всех простых людей, что трудятся на благо Иштвана, вы должны быть той, кто поощрит их сердца за стойкость, наполнит гордостью за свой город, воодушевит их. Вы должны стать силой и надеждой тех, кого любите и всего человечества. А я покажу вам, как это сделать.
Сомнения Эстер подверглись жестокому испытанию после таких сильных слов Эмануэля, но всё же не убедили её до конца. Несколько раз она порывалась возразить ему и что-то сказать, но, в конце концов, молча открыв и закрыв рот, монахиня глубоко вздохнула и кивнула. – Ладно, я попробую.
- Умница. Хорошая девочка, – удовлетворённо кивнув, д’Аннунцио распахнул дверь, ведущую на сцену. – Ну, а теперь пора. Бегом на сцену, сестра Эстер. Публика ждёт.
Последние слова должны были вдохновить девушку. Как-никак, а в зрительном зале сидели тысячи людей, мечтавшие увидеть «Святую» своими глазами, и именно ей доверили приветствовать их. Но выражение озабоченности с лица Эстер не только не исчезло, а напротив, превратилось в страдальческую гримаску. Еле волоча ноги, она послушно вошла в дверь, услужливо распахнутую архиепископом, и исчезла в тёмном коридоре.
Как только она пропала из виду, Эмануэль не смог сдержать саркастической усмешки.
- Боже, эту святую богоматерь так трудно контролировать… Я столько ломал голову над тем, как сделать её звездой, а она ещё и сопротивляется. Неблагодарная…
- О чём вы, ваше превосходительство? – спросил Пётр, удивлённый такой внезапной переменой тона архиепископа.
- Просто ума не приложу, что делать с такими вот упорствующими выскочками. Мне уже порядком надоело тратить столько времени на то, чтобы просто убедить её действовать, как ей велено. К тому же это так скучно. Инструменты подобного рода должны вести себя тише воды, ниже травы и делать, что им прикажут, а не умничать. – Голос Эмануэля на удивление быстро утратил всю свою мягкость и стал холодным и ясным, как вода в ледяном роднике.
- Инструменты? Погодите минуточку, ваше превосходительство, под этим словом вы… имели в виду Эстер Бланшетт? И что значит «сделать её звездой»? – изумился Пётр. – То есть, я, конечно, не думал, что она на самом деле святая, но…
- А-а, вы ещё здесь, Глава?
Тот факт, что бывший подчинённый до сих пор находился рядом и всё слышал, д’Аннунцио не обрадовал. По крайней мере, когда он повернулся к Петру, вид у него был такой, будто они вообще не знакомы, а в тоне, с которым он заговорил, сквозило раздражение.
- Зачем переспрашивать? Вы и так прекрасно слышали. Святая Эстер – это не более чем образ, созданный Ватиканом. Рекламная фишка для привлечения СМИ и новых инвестиций. Там немалые суммы замешаны, кстати говоря… - терпеливо пояснил архиепископ, про себя выбранив инквизитора за то, что ему приходиться разжёвывать такие простые вещи.
- Вам же хорошо известно, что Ватикан в последнее время теряет свою власть в светских государствах. Для восстановления влияния над ними необходимо, чтобы Церковь снова стала центром, приковывающим к себе внимание всего мира. Создание некоей святой героини является частью этого большого проекта, а Эстер Бланшетт – одним из его инструментов, не более.
…А ведь в Библии ясно указано, не создавать идолов и не поклоняться им… вспомнилось Пётру, неприятно поражённому той новой стороне архиепископа, которая открылась ему. Д’Аннунцио, судя по всему, было абсолютно наплевать не только на то, что он играл жизнью ни в чём не повинной девушки, но и на чувства миллионов верующих. А Эмануэль, тем временем, невозмутимо продолжал:
- К тому же, следует отметить, что для инструмента эта монахиня подходит идеально. Только вот нрав очень дурён, а так…да она просто находка, вот что я скажу! Блестящее прошлое, как раз подходящее для легенд и мифов, внешность, совершенно не мешающая образу святой. Даже наоборот…Она ведь очень красивая, правда, Орсини?
- Ну, я не знаю…
- Правда, не знаете?
Заметив смущение собеседника, архиепископ посмотрел на него насмешливо. – Пусть будет по-вашему. Мне всё равно. Я должен идти на сцену и представить мою святую гостям. А вы идите в ложу для почётных гостей. После спектакля мы очень обстоятельно поговорим о причинах вашего опоздания. Будьте готовы.
Не проронив больше ни слова, архиепископ повернулся и уже взялся за ручку двери, ведущей на сцену, но…
- Подождите пожалуйста, ваше превосходительство.
Пётр, сильно встревоженный и удручённый словами архиепископа, сам с явным облегчением собирался откланиваться и впредь держаться подальше от бывшего начальника, однако внезапно вспомнил о ещё одной, беспокоящей его детали сегодняшнего дня.
- По правде говоря, прежде чем увидеться с Его Преосвященством, я не могу не задать вам один вопрос…
- Ну что ещё? – Эмануэль, уже почти закрыв за собой дверь, остановился только на миг, испытывая чувство страшного раздражения, и тихо скрипя зубами. Инквизитор по какой-то причине успел изрядно надоесть ему. Ускоряя ход, д’Аннунцио пошёл дальше по коридору, ведущему к сцене, не без злорадства замечая, что докучливому собеседнику пришлось бежать за ним вприпрыжку, как какому-то юнцу.
Тон Эмануэля заставил Петра и правда почувствовать себя студентом, которому преподаватель объявил об исключении из учебного заведения, а за что, тот не понимал. С трудом подавив желание тут же извиниться и уйти, инквизитор, стараясь поспевать за архиепископом, задал мучивший его вопрос:
- Слушайте, ваше превосходительство, я проводил инспекцию военных сил Иштвана и… К чему такая повышенная боеготовность? Для города вроде вашего, численность людей городской стражи явно превышена, а все подразделения развёрнуты так, будто им в ближайшее время предстоит сражение с опасным противником. Не говоря уже о количестве танков и самолётов….
Эмануэль его тревогу не разделял и на слова Инквизитора даже не обернулся.
- Я бесконечно восхищаюсь, как вам всего за год удалось реформировать такую большую организацию. Она ведь была полностью разрушена, - упорствовал Пётр. - Но городская стража, это не армия, она нужна для закрепления закона и порядка во время локальных конфликтов, не более. А для подобных нужд у вас она как-то великовата. Может быть, что-то случилось? В городе неспокойно?
- Что-то случилось? – архиепископ остановился так внезапно, что Пётр едва не врезался в него. Когда Эмануэль повернулся к инквизитору и заговорил, лицо его скривила горькая усмешка, а в голосе читалось холодное недоумение:
- Ну, разумеется, все подразделения городской стражи сейчас куда больше, чем год назад. Это вовсе никакая не тайна. И я не понимаю ваших треволнений. Пожалуй, учитывая местоположение нашего города, даже тех сил, что вы видели, недостаточно. Ведь Иштван – центральная опора восточной линии обороны Ватикана от внешних угроз. Разве вам не кажется, что оборонный потенциал этого города должен быть настолько большим, насколько это вообще возможно?
- Давайте будем откровенны, ваше превосходительство. Если вопрос только в величине вооружённых сил, то в вашей области развёрнут Второй Дивизион армии Ватикана. Ему вполне по силам решение задачи с обороной, как самого города, так и близлежащих районов. А городская стража должна выполнять только полицейские функции по охране порядка самого Иштвана. Какой смысл вкладывать в неё столько средств, превращая в подобие ещё одной армии?
Пётр говорил горячо и искренне, но Эмануэлю настырность и непонятливость инквизитора надоели, по всей видимости, уже страшно. Даже не пытаясь скрыть своей злости и, одарив собеседника замораживающей улыбкой, он презрительно бросил ему в лицо:
- Ладно, вижу, вы до сих пор так ни черта и не уяснили… Объясняю. Конечно, какая-то часть армии Ватикана всегда будет поблизости в мирное время. Но если на нас нападут, она вернётся к своему «хозяину», чтобы обеспечивать его безопасность прежде всего. И не вздумайте утверждать, что это не так, Орсини. Вам прекрасно известно, что я говорю правду. И как же прикажете поступить нам, когда это случится? Вот поэтому и было принято решение усилить городскую стражу. Естественно, что расходов она требует теперь значительно больше, но безопасность и защита города не то, на чём можно экономить.
- Но ваше решение идёт вразрез с законом Рима и планами кардинала Медичи! О каком нападении вы говорите сейчас, когда обстановка в городе и округе стабилизировалась? Соседние государства находятся под властью и контролем Ватикана. До сих пор не было никаких тревожных сигналов, что нашим границам и Иштвану угрожает какая-либо опасность…
- Брат Пётр!
Вопль архиепископа грянул, как удар хлыста.
Терпению Эмануэля наступил крах. Грубо перебив инквизитора и с вызовом глядя ему в лицо, архиепископ продолжил говорить, не обращая внимания на то, что следующие слова его были слишком дерзкими, даже оскорбительными по отношению к тому, кто был совсем ненамного ниже его по статусу.
- Почему Глава Инквизиции не понимает столь очевидных вещей?! Или вы забыли, кто смертельный враг всего человечества?! Или вы забыли, к дьяволу, что ужасная Империя этого врага совсем рядом?! Ну, так позвольте напомнить вам, и впредь никогда больше об этом не забывайте: ВЫ НАХОДИТЕСЬ В ИШТВАНЕ, НА ПЕРЕДОВОЙ, СЛЫШИТЕ?! НА ПЕРЕДОВОЙ ЛИНИИ ФРОНТА ВОЙНЫ С ВАМПИРАМИ!
- Что? Но…
Ах, если бы у этого разговора были свидетели! Какую же редкостную невероятную картину полного замешательства одного из самых безжалостных, непримиримых и упрямых людей Ватикана им довелось бы увидеть! Пётр понурился и замолчал. Ещё раз поединок архиепископа с одним из церковнослужителей Ватикана остался за Эмануэлем. Впрочем, последний не собирался этим пользоваться. Увидев, что инквизитор больше не собирается с ним спорить, д’Аннунцио смягчился и сказал примирительно:
- Довольно проповедей. Возвращайтесь в фойе и ступайте к Понтифику. Разве в вашу обязанность входит не сопровождение Его Первосвятейшества? Сейчас это единственное, чем вам стоит заниматься. Выполняйте свою работу.
-Да… да, с вашего позволения…
Пётр поклонился, стиснув зубы, и послушно отправился обратно. …Этот разговор ещё не закончен… - с обычным своим упрямством подумал он, шагая к выходу. Доводы архиепископа вовсе не убедили его. …Просто пока у меня не нашлось подходящих слов, чтобы возразить ему… - инквизитор протянул руку к приоткрытой двери, и…
Самое ужасное заключалось даже не в том, что она захлопнулась прямо перед его носом. А в том, что по ту сторону с лязгом грохнул засов. Охранники заперли дверь снаружи.
- Э-э… Закрыли?
Инквизитор озадаченно огляделся. Все двери, ведущие из зала, действительно закрыли; тусклое освещение, и без того едва разгонявшее мрак коридоров, погасили окончательно, а свет на сцене разгорелся ярче, акцентируя всё внимание на ней. Инквизитор сильно занервничал, подозревая непоправимое. И не зря. Ибо очень скоро до монаха совершенно отчётливо донёсся бодрый жизнерадостный голос, усиленный микрофоном и определённо ставивший сегодня крест на его миссии по сопровождению Папы и защиты его от пагубного влияния Сфорцы…
- Добрый вечер, господа и дамы! Добро пожаловать в оперный театр Иштвана! Всего через несколько минут начнётся представление оперы «Звезда скорби».
- Проклятье! Пётр, на этот раз ты действительно вляпался! Как теперь прикажешь добираться до ложи Его Святейшества?!
Оказалось никак. Рыцарь напрасно искал хоть одну, может случайно незапертую дверь. Беспрецедентные меры безопасности исключали любую возможность проникнуть в зал каким-либо неугодным лицам, могущим испортить представление. Наверное, именно на это рассчитывал тот, кто их принимал. Однако те же меры фактически запирали зрителей в зале на всё время действия оперы. Пётр об этом, конечно, не знал. Что ему было делать? Если начать ломиться в одну из дверей, заявляя, что он Глава Инквизиции, то его наверняка выпустят. Но это также отвлечёт внимание от речи со сцены прямо на него, и если архиепископ узнает, а он непременно узнает…
Голос ведущего, тем временем, продолжал:
- Перед началом представления несколько слов вам, уважаемые зрители, хочет сказать автор и сценарист оперы, архиепископ нашего города, Его Превосходительство, Эмануэль д’Аннунцио.
- Добрый вечер, леди и джентльмены! – начал приветственную речь вышеупомянутый священнослужитель. Всё его внимание сосредоточилось сейчас на зрителях, которых он щедро одарил одной из самых мужественных и обаятельнейших своих улыбок, а глубокий красивый голос, такой спокойный и уверенный, как нельзя подходил истинному служителю Господа. Этот голос проникал во все уголки театра, располагая к себе, внушая доверие. К счастью, Эмануэлю не было никакого дела до того, что творилось за его спиной. А, впрочем, и Петра, который до сих пор, задыхаясь, бегал по задворкам сцены, с отчаянием ища выход, речь архиепископа заботила в самую распоследнюю очередь.
- Я приветствую вас, друзья мои. Мы рады всем гостям в нашем городе. Сегодня у нас есть возможность оказать гостеприимный приём каждому из вас. А ведь всего год назад, когда меня только назначили на должность архиепископа Иштвана, это было невозможно. Да, путь к возрождению города был совсем нелёгким. Только благодаря Богу и вашей поддержке нам удалось преодолеть все трудности. Только вашими совместными усилиями Иштван возродился из пепла. За этот год мы, во славу Божию отстояли нашу «жемчужину», возвращённую нам одной прекрасной отважной девушкой, и думаю, можем по праву этим гордиться.
Архиепископ остановился на мгновение, переводя дыхание, а потом закрыл глаза, будто собираясь с силами, и обратил лик свой с самым кротким выражением к потолку. Этот религиозный жест благочестия и смирения был всего-навсего театральной уловкой. Пётр, в конце концов оставивший бесплодные попытки добраться до выхода и уныло наблюдавший теперь за происходящим на сцене, не удержавшись, тихонечко фыркнул, но на зрителей эмануэлева игра должный эффект произвела. Кое-кто из женщин преклонного возраста от переизбытка эмоций даже начал всхлипывать. А архиепископу только того и надо было. Он выдержал театральную паузу, дождавшись, пока в зале снова не наступит абсолютная тишина, открыл глаза и, снова спокойно улыбаясь, заговорил, теперь указывая правой рукой на маленькую фигурку, которая ждала на самом краю сцены.
- Сегодня вечером я необычайно взволнован возможностью выразить, наконец, всю признательность человеку, благодаря которому возрождение Иштвана стало возможным. Дамы и господа, позвольте же представить вам героиню, вырвавшую наш город из лап ужасного монстра! Эта девушка, этот ангел - наша надежда, путеводная звезда, освещающая нам путь освобождения мира от кровожадных чудовищ. Сестра Эстер Бланшетт, Святая нашего города!
Под бурные аплодисменты тоненькая фигура, на которую указывал архиепископ, крайне неохотно и с не очень уверенным видом передислоцировалась к центру сцены, где была расположена кафедра для выступающих. На одежде девушки был закреплён небольшой микрофон, она моргала, ослеплённая блеском софитов, а её узенькие плечи вздрагивали под тяжестью направленного на неё внимания.
…На казнь люди идут веселее… - искренне пожалел её Пётр, мрачно наблюдая, как Эстер шагала к стойке. …Бедный ребёнок, которого заставили плясать под чужую дудку... Поразмыслив немного, инквизитор пришёл к выводу, что жизнь этой молодой монахини полна несчастий и горестей, и от всего сердца ей сочувствовал.
Во-первых, она работала в министерстве, возглавляемом «этой ведьмой» Сфорцой и давно уже ставшим её змеиным логовом. Во-вторых, работать бедной девушке приходилось бок о бок с агентами, у которых была преступная репутация вероотступников и богохульников. Пётр не мог себе вообразить, как можно было оставаться благочестивой монахиней и вести праведную жизнь в компании подобных деградантов.
Ну и сегодняшний спектакль вдобавок. Прихоть д’Аннунцио, не её. А уж узнать в таком юном возрасте, что тебе поклоняются, как святой, и участвовать в представлении такого уровня, иначе как несчастьем не назовёшь точно.
Знай Эстер, что у неё есть такой славный сочувствующий, она, может, была бы поуверенней в себе, но увы.
- Э-э…Всем добрый вечер. Ой…то есть нет…Добрый вечер, дамы и господа. Для меня большой праздник выступить перед вами на этой сцене. Я Эстер Бланшетт. У… у меня не хватает слов выразить благодарность за то, что сделано к сегодняшнему дню в мою честь…
Слушая её лепет, монах с состраданием наблюдал за девушкой. На неё же без слёз смотреть было невозможно! Сердце кровью обливалось при виде вспотевшего от напряжения лба и голубых глаз, бегавших из стороны в сторону. Она попробовала улыбнуться, хотя попытка вышла слабой и неуверенной, положила на трибуну сценарий архиепископа, чтобы просто начать читать его, стала разворачивать первую страницу, и тут случилась беда.
- Ох!
Из динамика до зрителей донёсся стон. 50-ти страничное выступление Эстер, в результате какого-то её неловкого движения отправилось в разгуляй-тур и разлетелось по всей сцене.
- Только не это! – не удержавшись, выкрикнул Пётр, в то время как бумажки ворохом листьев, с шелестом, белым печальным ковром устилали сцену. Из-за того ли, что она непрочно завязала шнурок, скреплявший их или ещё по какой причине - было уже неважно. С посеревшим от страха лицом, девушка попыталась собрать их снова, но выпало больше половины, и она очень скоро поняла, что эта пустая затея. Зрители в зале и Рыцарь затаили дыхание, ожидая, что теперь будет.
Поначалу Эстер была сильно потрясена и даже говорить не могла. Что вполне естественно. Без текста ей не оставалось ничего, кроме импровизации. Но придумывать речь на ходу перед огромной толпой людей, многие из которых являлись видными деятелями искусств и занимали далеко не последние посты в обществе… Не каждому опытному политику такое было бы под силу. Что уж говорить о девушке, которой едва стукнуло 18? И ещё, ей не приходилось до сих пор выступать перед людьми на сцене. Вообще. О последнем правда никто в зрительном зале не знал, но и без того никто в свете не стал бы критиковать монахиню, просто уйди теперь она со сцены. Это значило сдаться, но зато было проще всего. Однако наша героиня никогда не искала для себя лёгких путей. И Эстер не ушла.
Чуть не до крови закусив губу, как знак принятия для себя какого-то очень важного и жёсткого решения, девушка поднялась с пола, решительно встав за стойку. Она всё ещё была очень бледна, но голубые глаза её засияли так живо и мощно, что приковали к личику монахини всё внимание зрителей, когда она заговорила.
- Пожалуйста, простите мою неуклюжесть… По правде говоря, возможность выступить перед таким количеством людей сегодня стала для меня неожиданностью. – Начала Эстер, и голос, усиленный динамиком, поразил всех уверенностью. - Совсем скоро начнётся представление оперы в мою честь, и я хочу выразить огромную благодарность всем, кто участвовал в её создании и тем, кто нашёл время прийти посмотреть на неё.
И это девочка всего секунду назад от волнения слова не могла вымолвить? Монахиня говорила со сцены с таким видом, будто делала это по два раза на дню.
…Для полной импровизации она здорово начала… - с восхищением подумал Пётр и поискал глазами архиепископа.
Вид у Эмануэля был немного напряжённый, но с лица его по-прежнему не сходила довольная улыбка. Он не сомневался, что монахиня, прочитавшая текст перед выступлением, просто воспроизводит его теперь по памяти, так что всё идёт так, как он планировал, более-менее. Другой реакции от него Пётр и не ждал, поэтому снова посмотрел на девушку. Теперь ей следовало сделать отсылки к Богу и Ватикану, восславить мужество бойцов, участвовавших в боях за город год назад и призвать всех присутствующих к единству и миру. Будь инквизитор на её месте, он бы именно так всё и сказал. Если Эстер внемлет его молчаливым указаниям и будет говорить примерно тоже самое, пусть даже в другом порядке, маленький инцидент перед началом её выступления останется незамеченным. Никто и не вспомнит, что…
- Я шла на сцену с единственным намерением только сказать всем вам спасибо, но…теперь изменила решение.
Пётр тут же забыл всё, о чём думал перед этим. Последние короткие слова девушки резко подогрели атмосферу в зале.
Что, что она собирается сказать?
Инквизитор снова посмотрел на архиепископа, стоящего за кулисами. Тот теперь взирал на монахиню с таким удивлением, будто керамическая кукла вдруг ожила и заговорила. Но Эстер ни разу не обернулась к нему. Её глаза были устремлены в зрительный зал, в зрачках отражались тысячи ликов, впивавшихся в неё взглядом, ждущих, что она скажет, словно загипнотизированных ею, жадно внимающих каждому её слову.
- Сегодня и сейчас я хочу помолиться с вами со всеми за души тех, кто пролил свою кровь в боях год назад. Собственно, именно для этого я и приехала в город.
Голос Эстер не был слишком мощным и громким, но властвовал в огромном зале, где теперь нельзя было услышать даже кашля. Он не напрягал слух многочисленных зрителей своей резкостью и не подавлял серьёзностью или торжественностью, как это было в случае с предыдущим оратором. Голос Эмануэля давил, словно заставлял прислушиваться к нему, не оставляя выбора, а Эстер говорила негромко, спокойно и безмятежно так, будто прямо перед ней находился один единственный собеседник, а не огромный зал, переполненный людьми. Её голос был живым и приятным, естественным и «настоящим», а потому все слушали, боясь перебить его хоть каким-то подобием иного звука. Ещё одно живое доказательство силы услышанного стояло где-то позади Эстер (правда сама она об этом не подозревала), приняв вид инквизитора, все мысли которого, пока девушка не начала говорить с таким вдохновением, крутились только вокруг привилегированной ложи для почётных гостей и о том, как бы найти выход отсюда, чтобы быстрей добраться туда. Теперь он хоть и на время, начисто забыл о своих делах и весь обратился в слух.
- В прошлом году было пролито столько крови… тц! Нет, не так. Я скажу по-другому: это мы год назад пролили много крови и наших товарищей и врагов. Война это так страшно… но тогда нам казалось, что другого выхода просто не существует. Надо было бороться, чтобы выжить, проливать кровь, свою и чужую. Мы все взяли в руки оружие, думая, что стоим на грани между жизнью и смертью. Теперь, год спустя, произнося «у меня не было выбора», я больше не слышу в этих словах оправдания нашим действиям. Их недостаточно, чтобы объяснить всё то, что мы тогда натворили.
Она замолчала ненадолго, погружаясь в печальные воспоминания, и устало опустила веки, спрятав под ними лучистые глаза, а всем вдруг показалось, что в зале стало темнее. И Пётр подумал, что она больше не похожа на ту девочку, которую он знал. Теперь Эстер куда больше напоминала ему образ одной из святых, чьи портреты он видел на росписях стен в соборах и религиозных картинах. Потом девушка снова открыла сияющие глаза и заговорила как прежде, находясь в абсолютной тишине.
- Однажды, сражаясь, я увидела своего самого заклятого врага совсем близко, в лицо. Этого человека, которого мне надо было убить, и которого я пыталась убить. Ведь тогда он был моим недругом. Я встретилась с ним и узнала, что его действиями руководил тот же принцип. Он сражался с нами, как мы сражались с ним, и пытался прикончить меня, чтобы выжить.
Её слова не были ни красивыми, ни особенно изысканными, но с каждым мгновением в зале оставалось всё меньше людей, не покорёнными ею. Политики ли, знаменитости - все, молча, внимательно и сосредоточенно слушали девушку, которая продолжала говорить серьёзно, искренне, но самым будничным тоном, как если бы просто беседовала на встрече со знакомыми ей людьми.
- Всё это в корне неверно. На самом деле никто из нас не должен был умирать. Представление о том, что мы должны убивать ради выживания, оказалось ошибочно. И ошибочно не для одной стороны, а для обеих. Среди тех, кто погиб тогда от рук маркиза и его подчинённых, среди тех, кого убили мы, было много таких, как тот, которого я тогда больше всего ненавидела. Они плакали, как мы, и смеялись, как мы, но их судьбы, как наши, были разрушены одним чудовищным недоразумением.
Наверное, воспоминания о том самом человеке привели к тому, что её голос, как бы в тон словам, приобрёл окраску печали и сострадания. А в сердцах зрителей ведомых этим голосом, ощутился болезненный укол. Да, это была лишь малая толика всех чувств, что испытывала Эстер в своей душе, но какой незримой силой надо обладать, чтобы лишь словом в неторопливом разговоре да голосом тронуть сердца стольких совсем незнакомых ей людей.
- Мы усомнились в своих эмоциях и чувствах и просто пошли по пути мнения общественного правосудия. Пожалуйста, люди, не доверяйте ему так, как слепо доверились мы. Об идеях мира и справедливости, прошу, судите сами, своими умом и сердцем. Да, сомневаться и размышлять нелегко, но в погоне за более лёгкими путями решения проблем, не слишком ли простыми стали мы сами? Идеи правильного мира, что нам навязывают сейчас, на самом деле правильные? Разве все мы не стали всего лишь частью того, во что хотим верить и не отошли, таким образом, от действительности? Разве не пытался никто из нас хоть раз навязать свои идеи ближним? Пожалуйста, не бойтесь заглянуть за кулисы слепой веры. Сомневаться вовсе не плохо. Это необходимо.
«Не доверять правосудию…» - едва только мысль об этом проскользнула в словах Эстер, весь зал вздрогнул.
До сих пор зрители только восхищались речью девушки, но смысл сказанного постепенно начал возвращать их в суровую будничность и многие заволновались. Однако реакция зала монахиню не сильно встревожила, скорее наоборот, она ощутила, что непременно должна как можно скорее довести свою мысль до конца и даже непроизвольно взмахнула руками, так сильно было в ней это желание.
- Я признаю, мои слова наверняка опечалят вас. Если уж нельзя доверять правосудию, если и оно ложно, то всё остальное тоже не более чем обман, и нет нигде на земле ничего определённого. Получается, Господь и справедливость всего лишь иллюзии, и доверять в этом мире вообще нельзя ничему и никому? Так скажете вы. И будете правы. Но… независимо от того, верим мы или не верим, независимо от многих вещей, которые так непостоянны и обманчивы, есть среди нас и то, в чём нельзя сомневаться, то, что невозможно отрицать. Например, это теплота, что разливается в сердце, когда вся семья собирается зимним вечером перед тёплой печкой.
Люди, что семьями пришли на представление оперы, оживились, переглядываясь друг с другом, узнавая свои чувства. Да-да, как правильно она сказала!
- Выйдете в ясную ночь на большое открытое поле или поднимитесь туда, где ничто не загораживает вас от звёздного неба, и всмотритесь в него. И вы ощутите всю бесценность наших крохотных жизней под этим громадным нескончаемым небом.
Монахиня простёрла руки, словно хотела обнять всех-всех людей в зале и постаралась закончить голосом ласковым и заботливым:
- А ещё есть любовь к ближнему. Она то, что всегда остаётся в конце, в какую бы сторону не менялись события. Благодаря этой любви, я однажды поверила в Бога. Потому что Бог любит нас и подарил нам много того, что остаётся вечным, бесспорным, незыблемым. Эти дары не подвергнешь никакому сомнению. Они опоры, на которых стоит весь мир. Поэтому сегодня, давайте вместе помолимся за всю кровь, пролитую год назад, за всех, кто встретил свою гибель в боях и сражениях в Иштване. Аминь.
- Аминь.
- Аминь.
- Аминь.
И все зрители, как один встали. Едва ли не каждому из них, пока Эстер говорила, в разное время приходила на ум мысль сделать это, как только она закончит, выразить ей, таким образом, свою признательность. Но иначе как странной связью, возникшей между ними и говорившей, связью, что соединила их самих, их дыхание, даже пульс, нельзя было объяснить этот жест, который проделали одновременно свыше тысячи человек, без какой-либо команды или знака, едва монахиня закончила говорить. Эхо её последних слов было разом заглушено салютом аплодисментов. Он не стих и тогда, когда девушка уже откланялась публике. Речь Эмануэля тоже была неплохой, но после неё никто не поднялся, а простые слова Эстер заставили аплодировать стоя всех, без исключения, даже обоих наших кардиналов, присутствующих на этом мероприятии.
Пётр, видя удивительную реакцию стольких людей, не смог сдержать радостного восклицания:
- Какая харизма! Это не простая девчонка…
Впрочем, восхищение её выступлением очень быстро сменилось беспокойством. Ведь она и без глупого прозвища «Святая» за пять минут завоевала к себе любовь тысяч человек, почти ничего при этом не сделав. Это же ненормально! Ладно, если талант девушки Борджиа и д’Аннунцио используют лишь в качестве привлечения внимания общественности. Тогда её потенциал не получит большего развития, и на этом всё кончится. Но вот что, если способностями Бланшетт всерьёз займётся Сфорца? Тогда монахиня станет весьма опасным противником для кардинала Медичи и его последователей…
- Эй вы! Напомнить вам, где находитесь? Что вы собираетесь делать? Ещё не время для поздравлений!
От невесёлых размышлений Петра отвлёк маленький скандал, разгоравшийся у основания сцены. Повернув голову, он увидел солдата в сине-серой форме городской стражи Иштвана, который пытался остановить некую особу в штатском, нёсшую громадный букет цветов. Очевидно, это была одна из благодарных зрительниц, и ей не терпелось поскорее вручить свой подарок святой. При внимательном рассмотрении (букет здорово загораживал ту, что несла его) выяснилось, что это очень молодая девушка, почти подросток. Судя по богато отделанному и довольно дерзкому вечернему платью, она могла быть дочерью одного из именитых гостей, однако, черты лица и очень смуглая кожа резко выделяли её из всех окружающих. Люди подобной внешности были крайней редкостью в этих краях, а уж раскосые глаза, сияющие как аметисты и…фиолетовые, делали эту персону совсем уж незаурядной для простого зрителя. К тому же она будто совсем не слышала, что ей говорил со всевозрастающим раздражением солдат.
- Вы оглохли? Хотите вручить цветы Святой, придётся подождать. Не время ещё. Сядьте на своё место!
- Прочь с дороги, терран!
Она небрежно взмахнула рукой, совсем легонько, будто отмахиваясь от него, но дальше произошло невероятное. Солдат, который пытался её задержать, почти двухметровый детина с весом где-то под сто килограмм со страшной скоростью полетел в сторону. Несколько метров спустя он встретил свой финиш, с грохотом врезавшись лицом в стену, и тряпичной куклой рухнул на пол. Несчастный тут же потерял сознание, если не хуже, и, судя по короткому хрусту, раздавшемуся во время столкновения с вертикальным препятствием, ему предстояло очнуться со сломанным носом.
Эта дикая сцена, разумеется, не осталось не замеченной. В зале раздались вопли изумления и ужаса, началась паника, кардиналы повскакали со своих мест и теперь, напряжённые наблюдали за происходящим из своей почётной ложи.
Однако Пётру некогда было наблюдать за реакцией зрителей. Он уже заметил слишком длинные клыки девушки, когда она заговорила.
- Прочь! Все прочь от неё! – Заорал Рыцарь, выхватив из-за пояса обеими руками скример, который носил всегда при себе.
- Отойдите от неё, сестра! Быстро! Она не человек! Это одна из них…
- Мне тоже приятно познакомиться с вами, терране. Моё имя Шахразада, и я прибыла из Империи Истинного Человечества.
Голос у неё был красивый, и, замечательно полный разными оттенками эмоций. Он звенел, как колокольчик. Она отбросила ставший ненужным букет, и драгоценные камни на её длинных изящных перчатках странно засветились. Махнув рукой куда-то в направлении стены, и пристально посмотрев на Эстер, у которой уносить ноги даже мысли не возникало, девушка произнесла:
- Сегодня ночью я пришла поглядеть на убийцу, что вы зовёте Святой. И прикончить её!
Тем временем стена, в сторону которой мафусаилка махнула рукой, отчего-то глухо зашумела и пошла трещинами, похожими на гигантскую паутину.
Тут надо заметить, что, поскольку с минуты на минуту ожидалось начало оперного представления, на сцене было немало реквизита.
И не было ничего удивительного в том, что отдельные его части весили под добрую сотню тонн. Стены и потолок сцены, выполненные в стиле неоренессанса, были замазаны толстым слоем штукатурки. И эта штукатурка при первых же трещинах на стене начала осыпаться кусками размером с крупные градины! Но самое главное, всё это происходило лишь в том углу, где находились Эстер и мафусаилка. Партер и остальные части сцены не пострадали.
- Вперёд! Быстрее! Защищайте святую!
Вампирша, даже не пытаясь прятаться, на первый взгляд, служила идеальной мишенью. И она была совсем одна. Солдаты Городской стражи только в первые секунды растерялись, но среагировали очень даже быстро и уже обменивались инструкциями по спасению монахини и уничтожению врага. Обе девушки находились слишком близко друг от друга, поэтому использовать огнестрельное оружие было слишком опасно. И когда они с воинственными криками бросились к сцене, в руках у них были сабли. Их реакция и скорость были, несомненно, достойны восхищения, но противником людей был нечеловек, и Пётр хорошо это понимал. А вот бегущие к вампиру люди – нет.
- Стойте, болваны! Вам с ней не справиться! - Криком предупредил он солдат, но было слишком поздно.
- Ох, нет!
Не предпринимая никаких попыток к бегству, Шахразада дождалась пока все солдаты, окружая её, не окажутся на сцене, а потом с воинственным кличем сделала направляющий жест рукой к полу. Тот, как и стена, пошёл трещинами и начал проваливаться у всех на глазах, заставляя солдат при этом, падая, выделывать замечательные хореографические па. Через минуту ни один из них уже не стоял на ногах.
- Что за?!
Воздух вокруг маленького пространства, где всё происходило, нагрелся и задрожал. Картина боевых действий стала напоминать пустынный мираж. У солдат даже не было времени закричать. Один за другим они падали вниз, под сцену, а вместе с ними, и подчас на них, с грохотом падал тяжёлый реквизит. Там, где только что были вооружённые люди, остались только чёрные провалы дыр в полу, и откуда-то снизу слышались стоны раненых и придавленных.
- Остановись, вампир! – закричал Пётр, бросаясь к врагу. Впрочем, голос его был скорее встревоженным, чем разгневанным. Видя, с какой лёгкостью она одна разобралась со столькими людьми, инквизитор понял, что перед ним грозный противник, а при нём не было ни амуниции, ни другого какого-либо оружия, кроме молота.
И как выиграть этот бой, не раня при этом, прости Господи, святую, которая стояла совсем рядом с врагом?
- С Богом, моим повелителем, и мечом, моим спутником…
Думать Петру было некогда. Будь он обычным солдатом, наверняка сначала бы отправился как следует снаряжать себя для боя с таким опасным врагом и упустил бы время. Но инквизитор был Рыцарем, не знающим страха. Он ринулся на метоселанку безо всяких колебаний, а воинственным кличем для него послужил дикий рёв включённого скримера.
- …одержу я победу! Пострадай же за правду мою, вампир!
- Что?
Вампирша сложила лицо в полу-удивлённую полу-презрительную гримасу и даже пропустила пару мгновений, давая новому противнику фору, думая о том, не совсем ли он идиот, раз решил нападать на неё в одиночку лоб в лоб. Потом хладнокровно взмахнула рукой, в сторону Петра, и, как только инквизитор приблизился настолько, что мог достать её своим оружием, он получил такую страшную оплеуху, что едва не упал.
У него было такое чувство, что его ударил громадный невидимый кулак. Для обычного человека на этом всё бы и закончилось. Даже модифицированный солдат вышел бы из строя, потеряв сознание. Но только не Пётр. Из разбитого носа у него хлестала кровь, однако он не только остался на ногах, но и не остановился. В один громадный свой прыжок монах оказался прямо около вампирши, ещё в воздухе, занеся свой молот для удара по врагу.
- И это всё, на что ты способна? – съязвил он, рассчитывая в один приём разнести ей голову.
Хотя атака инквизитора и была по сути своей всего лишь прямым бесхитростным столкновением, на тёмном лице девушки появилась озабоченность. Она взмахнула рукой, одновременно, отпрыгивая в сторону, и молот Петра снова столкнулся с тем же самым невидимым глазу кулаком.
- Уклонилась от моего молота? Что ж, попробуй увернуться от этого!
Видя, что добыча ускользает от него, он на ходу подключил к молоту рукоятку, разом удлинив его до размеров копья.
Скример инквизитора не был, конечно, обычным молотом. На конце его были установлены диски, излучающие высокочастотные волны, мгновенно разрушающие всё, что оказывалось в поле их досягаемости. Размахивая им, Пётр снова и снова кидался на врага, постепенно загоняя её в угол сцены. Порыв его был настолько диким, а перерывы между ударами так коротки, что у вампирши в промежутках между ними оставалось времени только на то, чтобы кое-как увернуться, отпрыгивая в сторону. Она хотела использовать «ускорение», своё преимущество, но для его активации нужны были несколько мгновений сосредоточения и покоя, а как раз этих секунд у неё не было. Напор человека становился всё ощутимей.
А потом она поняла, что больше не сможет уклониться от его удара. Мешали стены. Выражение её лица на миг изменилось.
- Попалась!
Пётр тщательно прицелился, чтобы скример попал точно в сердце врага и ударил, но не услышал ни хруста раздираемой плоти, ни треска изломанных костей. Он не убил её.
- Невозможно!
Его раздосадованный злой выкрик заглушил рёв оружия. Оно остановилось буквально в нескольких сантиметрах от цели. Точнее, эта девушка остановила его, соединив руки как будто на молитву. Высокочастотные волны, исходящие от скриммера разрушали всё, до чего доходили, и перчатки на руках метоселанки уже были изрядно потрёпаны, но силу, которую они излучали, не одолело даже мощное оружие инквизитора. Он продолжал работать, но сдвинуть его вперёд хоть на миллиметр и достать до заветной цели инквизитор не мог никакими усилиями.
- Не может быть! Как ты это делаешь?! Ох!
Эта сцена боя стала самым сильным потрясением для Петра за весь сегодняшний день. Оно же оказалось и последним.
Рыцарь подобрался слишком близко к вампирше, став доступной мишенью для таинственного оружия, заключённого в её перчатках. Воздух вокруг него засветился и задрожал, и как он не пытался увернуться, страшный удар оторвал его от пола и отбросил в сторону.
- Ты тупое животное! – зло закричала ему вслед девушка, разъярённая тем, что одолеть его одного оказалось так нелегко.
Удар изрядно потрепал Рыцарю нервную систему, тело мучили судороги, и без переломов точно не обошлось, но он всё равно попытался встать. Не удержался и рухнул на колени, кашляя кровью и ругаясь.
- Проклятье! Это конец!
Его поражение превратило тихую панику в зрительном зале в дикую и неуправляемую. Жутко напуганные тем обстоятельством, что в одном с ними помещении находился Враг Всего Человечества, люди понеслись к выходу, как крысы с тонущего корабля.
Но «кошку» разбегающиеся во все стороны «мыши» интересовали также мало, как и архиепископ, будто окаменевший в углу сцены. Не обращая внимания на творящийся вокруг хаос, она сосредоточила свой взгляд на одной монахине, и направилась к ней. Эстер, только чудом не пострадавшая во время боя инквизитора с вампиршей, не сдвинулась с места, замороженная страхом, может быть за себя, но скорее за уносящих ноги людей и Эмануэля. В любом случае она не сделала ни одной попытки к бегству, пока мафусаилка не подошла к ней.
- Нет, не смей! Беги, Бланшетт! – с усилием прохрипел Пётр, но крик застрял в горле, и монах снова закашлялся кровью. Всё, что он мог сделать, это наблюдать за печальной картиной, которая разворачивалась у него на глазах. Темнокожая девушка подошла к Эстер, улыбнулась, простёрла к ней руки, и воздух вокруг Эстер знакомо засветился и задрожал.
…Нет! Она же убьёт её! Только не это, не надо!...
Живо представив себе монахиню, лежащую в луже собственной крови, рыцарь застонал от отчаяния и беспомощности. Странная сила вампира, с такой лёгкостью ломающая стены и победившая его самого, могла раздавить голову человека как яичную скорлупу. Пётр не отрывал взгляда от происходящего, готовясь в любой миг увидеть изуродованный труп маленькой монахини, падающий на сцену.
Эстер с тихим болезненным вскриком и правда рухнула, как подкошенная. Но не на пол, а на руки вампирше.
Всего лишь обморок? Судя по тому, что руки и ноги Эстер сводило слабой судорогой, оружие метоселанки не убило её, а только воздействовало на нервную систему, отключив на время её сознание. Враг подхватил Эстер на руки бережно и так легко, будто она ничего не весила, а потом всё с той же бесстрашной улыбкой развернулся лицом к потрескавшейся стене.
- Постой-ка!
Её окликнул не Пётр. И голос этот был до странности спокойный для происходящей вокруг ситуации. Архиепископ, всё это время неподвижно стоявший в стороне, теперь размашистым шагом приближался к вампирше, старательно обходя все дыры в полу.
- Решила забрать её с собой? Что ты собралась делать с этой девушкой?
- Ну, она… Я…
Метоселанка что-то тихо пробурчала в ответ Эмануэлю, который видно совсем наплевал на свою безопасность, раз вздумал подойти к врагу так близко. Пётр был ошеломлён этим поступком, но что она ему ответила, не расслышал из-за шума. Вероятно, сказанное ею было крайне неприятным, потому как д’Аннунцио внезапно очень сильно побледнел. Потом девушка сказала ему что-то ещё, покрепче обняла Эстер за плечи одной рукой, а вторую направила к стене. Камни на перчатках в очередной раз засветились, трещины зазмеились, словно живые, стена начала обрушиваться окончательно, а в пыли и грохоте раздался мужской не то крик, не то стон:
- Эстер!
В огромном потоке толпы, утекающем через распахнутые двери, один единственный человек, прилагая все усилия, с отчаянием бежал в противоположную сторону. Это был сереброволосый высокий священник. В одной руке он сжимал револьер, которым пытался целиться в метоселанку, хотя это было невероятно трудно, ведь ему всё время мешали бегущие наперерез люди. Лицо священника было искажено, он плакал и кричал:
- Эстер! Отпусти его, ты!
Но напрасно. Все его усилия сводились к тому, чтобы просто удержаться на ногах. Он не смог ни прицелиться, как следует, ни даже подобраться поближе к сцене. В конце концов, толпа второй раз за день одолела его, поглотила и увлекла за собой. Метоселанка лишь на миг обернулась в его сторону, быстро решила, что он не представляет угрозы, и снова повернувшись к Эмануэлю, сказала:
- Ваше превосходительство, я забираю вашу святую с собой.
Пётр слышал это совершенно отчётливо. А потом перчатки девушки опять засветились, стена, наконец, рухнула, и враг вместе с Эстер исчез.

@темы: ROM IV, Переводы, Романы